Классовая борьба и поповщина. #2
Теория
«лишь рабочий класс может освободить его от господства попов,
превратить науку из орудия классового господства в народную силу,
превратить самих ученых из пособников классовых предрассудков, из
честолюбивых государственных паразитов и союзников капитала в свободных
тружеников мысли! Наука может выполнять свою истинную роль только в
Республике Труда».
К. Маркс «Гражданская война во Франции», первый
набросок.
Знание - сила, или Рассказ о том, как Попов приватизировал теорию
Итак, приступаем к разбору брошюры «Классовая борьба».
И хотя первый раздел сего опуса озаглавлен «Экономическая борьба», начинает господин профессор с борьбы теоретической. Что ж, дело хорошее, любая борьба должна основываться на теоретическом фундаменте. Как же понимает Попов теоретическую борьбу?
«Чем отличаются разные формы классовой борьбы и как выглядит классовая борьба? Прежде всего есть борьба теоретическая. Что такое теоретическая борьба? Научные представители передового класса создают научные произведения, в которых они стараются выразить в научном плане интересы передового класса. В этом смысле они находятся на острие классовой борьбы, потому что всякая пропаганда идёт уже с учётом тех разработок, которые делаются в теоретических произведениях авторов, представляющих интересы передового, в данном случае рабочего, класса».
Присмотримся пристальнее к этой фразе.
Во-первых, теоретической борьбой занимаются исключительно «научные представители передового класса». Таким образом, класс сразу делится на две неравновесные группы: «научные представители» и все остальные. В первую группу попадают… А кто, собственно, попадает в число «научных представителей»? Ответа на этот вопрос у господина Попова вы не найдете. И хотя профессор чрезвычайно, фанатично любит «научные определения», в данном случае «научность» профессора дает сбой.
Можно предположить, что определять принадлежность претендента к «научным представителям» следует по наличию «научных произведений». Но это, опять же, вызывает вопрос: а что господин Попов относит к «научным» произведениям, а что — к «ненаучным»?
Очевидно, нельзя доверять мнению самого автора — иначе нам придется признать «научными публикациями» каждый второй пост и каждый третий комментарий в Telegram или ВК. Значит, следуя логике Попова, научность публикации должна оцениваться кем-то другим. Но кем? Видимо, признанными представителями данной науки… То есть «научными представителями»! Наша песня хороша, начинай сначала.
Впрочем, выход всё же есть. Это хорошо знакомая господину Попову кухня современной буржуазной научной среды:
«…и в наше время рабочий класс имеет своих представителей, которые способствуют разработке теоретических вопросов. У нас в Рабочей партии России, скажем, я могу назвать профессора Александра Владимировича Золотова из Нижнего Новгорода, доктора экономических наук Олега Анатольевича Мазура из Невинномысска и профессора Александра Сергеевича Казённова из Ленинграда, которые вполне отвечают требованиям, предъявляемым к идеологам рабочего класса».
Полагаем, многие наслышаны о некоторых «достижениях» буржуазной науки: присвоении научных степеней и званий за скромное пожертвование, индексе цитируемости, грантах, академиях гомеопатии, кафедрах теологии, продажах дипломов в переходах метро…
Вот только возникают легкие сомнения: можно ли встраивать принципы буржуазного общества в фундамент определения классовой борьбы пролетариата?
Конечно, профессиональная научная среда занимается не только отжиманием грантов и продвижением теологии. Автор далек от того, чтобы огульно очернять всех представителей науки. Беда в том, что, пока существуют классы, наука, особенно наука об обществе, всегда будет классовой, партийной. Невозможно, говоря о буржуазной науке, и невинность соблюсти, и капитал приобрести. Хотя бы потому, что зарплату (не говоря уже о финансировании фундаментальных исследований) ученый получает в бухгалтерии своей организации, встроенной в систему буржуазного общества. Давайте попробуем угадать, долго ли буржуазия будет оплачивать труд, который угрожает ее существованию? Не безобидные исследования классической немецкой философии1 или абстрактного марксизма в вакууме, а действительно опасные для буржуазии исследования? А вот услуги, которые продвигают якобы антибуржуазные идеи (а на деле — ревизию марксизма), будут оплачены, и оплачены щедро.
Так что любой «официальный» ученый вынужден играть по правилам, установленными хозяином кошелька. От «партийных разборок» не защищены даже, казалось бы, далекие от проблем общества специалисты. Приведу только два животрепещущих примера: в 2024 году российских физиков лишили доступа к БАК2, а российских программистов — к разработке ядра Linux.
Кроме того, главная беда профессиональной науки заключается именно в
ее «профессиональности». Профессиональная ограниченность (доходящая в
отдельных случаях до профессионального кретинизма) — это оборотная
сторона любой узкой специализации в условиях буржуазного общества.
Известная закрытость, «элитарность» научного сообщества играет, конечно,
и благую роль — фильтрует науку от откровенного бреда: идей плоской
земли или вечного двигателя. Но эта же закрытость имеет и оборотную
сторону: пробиться к занятиям наукой у человека «с улицы» не получится
никак. Работает логика Шарикова из «Собачьего сердца»: не наберешься
колбасы грантов на всех, у нас тут и своих конкурентов
хватает.
Так что «научные представители» господина Попова (включая его самого) — это научные апологеты господствующего класса. Повторюсь, решают тут не слова, а дела.
Во-вторых, теоретическая борьба происходит в форме создания «научных произведений». И опять мы упираемся в вопрос: а что, собственно, следует считать «научным произведением»? Уповать на регалии автора произведения нельзя, как мы это только что выяснили. Оценивать «научность» по факту публикации в солидном, научном, рецензируемом журнале нельзя тоже: в области научной литературы логика «кто девушку ужинает, тот ее и танцует» действует как и в любом карманном СМИ — это раз; рецензентами являются уже разобранные выше «научные представители» — это два.
Остается одно — самостоятельно вникать в суть произведения и выяснять: действительно ли автор развивает марксистскую мысль либо занимается «развитием a-la Бернштейн» или, проще говоря, — ревизионизмом. Конечно, для этого нужна некоторая подготовка, изучение первоисточников, их осмысление — словом, самостоятельные занятия наукой. И, разумеется, не под руководством нашего дорого буржуазного профессора.
Тогда становится ясно, что любой труд, развивающий науку марксизма, и будет подлинно научным произведением, вне зависимости от места публикации или «научных званий» автора. Развивающий, а не перевирающий. Вспомним труды Иосифа Дицгена, которые очень высоко ценились Марксом. А между тем Дицген не имел никаких «профессорских» званий, а был простым ремесленником.
И напротив: работы написанные именитыми «учеными», размещенные в именитых журналах, могут оказаться лютым бредом. Давайте просто вспомним «святые 90-е» и «исторические исследования».
Наконец, интересы класса должны быть выражены в «научном плане». Что господин Попов хочет этим сказать?
Это очень просто. Господин Попов — ярый любитель «строго научных определений», под которыми он понимает дефиниции. Знание назубок заученных формул и умение ими жонглировать Попов открыто ставит условием «научности». Вот только дефиниции не имеют самостоятельной научной ценности и служат максимум для предварительного очерчивания круга изучаемых явлений. «Все дефиниции имеют в научном отношении незначительную ценность»3.
Например, вся поповская теория «американского фашизма на экспорт» основывается на дефиниции Георга Димитрова4. Помните, «открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала»? Слов нет, определение емкое, хлесткое. Оно прекрасно иллюстрирует происходившие в Германии в 30-х годах XX века процессы. Но, обратите внимание, не дает ответа на очень важные вопросы: в чем причины возникновения явления; необходимые предпосылки; как протекает развитие явления; к какому итогу ожидаемо приведет явление и т.д. Дефиниция предварительно очерчивает изучаемый процесс. Но она не изучает процесс в его зарождении, развитии и прехождении, что раскрывает лишь понятие явления.
А господин Попов легко и непринужденно подменяет понятие определением. Ведь это дает ему прекрасную возможность жонглировать определениями и заявлять, что раз нет, например, открытой террористической диктатуры, то значит, о фашизме в данном случае говорить нельзя (как будто тот факт, что диктатура не афишируется и официально не провозглашается, что-то меняет в происходящем).
А еще под такое «понятие» фашизма можно легко притянуть за уши многие явления, фашизмом не являющиеся: например, действия Врангеля в Крыму. В общем, когда дефиниции выдают за понятия, открывается такой простор для манипуляций, что дух захватывает. И вполне закономерно, что именно представители буржуазной науки особенно любят этот прием. Это подмечали еще классики, критикуя вульгарных ученых своего времени: «Наука же сводится в его представлении к тощим размерам некоторой научной формулы; он находится в вечной погоне за формулами» 5 — так отзывался Маркс о собратьях господина Попова по буржуазному разуму.
Так что изящный пируэт нашего героя о «научном плане» опять же не более чем попытка отделить мух от котлет, представить себя самого в роли видного теоретика, находящегося на острие классовой борьбы, один словом — в роли идейного вождя пролетариата, которого оный пролетариат должен внимательно слушать. Ведь сам то он, пролетариат, еще не дорос до высот теории.
Что же получилось? Научные представители пишут научные произведения и поэтому они «на острие». Все это и есть «теоретическая борьба». Хорошая такая, правильная, буржуазная апологетика.
А что если мы обратимся к классикам и посмотрим, что же они подразумевали под теоретической борьбой?
Вот что писал Энгельс в брошюре «Крестьянская война в Германии» (именно эту цитату приводит Ленин в своей знаменитой «Что делать» и развивает ее, как мы увидим ниже):
«Немецкие рабочие имеют два существенных преимущества пред рабочими остальной Европы. Первое — то, что они принадлежат к наиболее теоретическому народу Европы и что они сохранили в себе тот теоретический смысл, который почти совершенно утрачен так называемыми „образованными“ классами в Германии. Без предшествующей ему немецкой философии, в особенности философии Гегеля, никогда не создался бы немецкий научный социализм, — единственный научный социализм, который когда-либо существовал. Без теоретического смысла у рабочих этот научный социализм никогда не вошел бы до такой степени в их плоть и кровь, как это мы видим теперь. А как необъятно велико это преимущество, это показывает, с одной стороны, то равнодушие ко всякой теории, которое является одной из главных причин того, почему английское рабочее движение так медленно двигается вперед, несмотря на великолепную организацию отдельных ремесл, — а с другой стороны, это показывает та смута и те шатания, которые посеял прудонизм, в его первоначальной форме у французов и бельгийцев, в его карикатурной, Бакуниным приданной, форме — у испанцев и итальянцев.
Второе преимущество состоит в том, что немцы приняли участие в рабочем движении почти что позже всех. Как немецкий теоретический социализм никогда не забудет, что он стоит на плечах Сен-Симона, Фурье и Оуэна — трех мыслителей, которые, несмотря на всю фантастичность и весь утопизм их учений, принадлежат к величайшим умам всех времен и которые гениально предвосхитили бесчисленное множество таких истин, правильность которых мы доказываем теперь научно, — так немецкое практическое рабочее движение не должно никогда забывать, что оно развилось на плечах английского и французского движения, что оно имело возможность просто обратить себе на пользу их дорого купленный опыт, избежать теперь их ошибок, которых тогда в большинстве случаев нельзя было избежать. Где были бы мы теперь без образца английских тред-юнионов и французской политической борьбы рабочих, без того колоссального толчка, который дала в особенности Парижская Коммуна?
Надо отдать справедливость немецким рабочим, что они с редким уменьем воспользовались выгодами своего положения. Впервые с тех пор, как существует рабочее движение, борьба ведется планомерно во всех трех ее направлениях, согласованных и связанных между собой: в теоретическом, политическом и практически-экономическом (сопротивление капиталистам). В этом, так сказать, концентрическом нападении и заключается сила и непобедимость немецкого движения. С одной стороны, вследствие этого выгодного их положения, с другой стороны, вследствие островных особенностей английского движения и насильственного подавления французского, немецкие рабочие поставлены в данный момент во главе пролетарской борьбы. Как долго события позволят им занимать этот почетный пост, этого нельзя предсказать. Но, покуда они будут занимать его, они исполнят, надо надеяться, как подобает, возлагаемые им на них обязанности. Для этого требуется удвоенное напряжение сил во всех областях борьбы и агитации. В особенности обязанность вождей будет состоять в том, чтобы все более и более просвещать себя по всем теоретическим вопросам, все более и более освобождаться от влияния традиционных, принадлежащих старому миросозерцанию, фраз и всегда иметь в виду, что социализм, с тех пор как он стал наукой, требует, чтобы с ним и обращались как с наукой, т. е. чтобы его изучали. Приобретенное таким образом, все более проясняющееся сознание необходимо распространять среди рабочих масс с все большим усердием и все крепче сплачивать организацию партии и организацию профессиональных союзов». 6
Обратите внимание, Энгельс везде подчеркивает теоретическую грамотность всех сознательных рабочих, всего авангарда класса. Энгельс пишет именно о рабочих, о необходимости именно рабочим вести теоретическую борьбу, а никак не о каких-то мифических «научных представителях». И даже когда Энгельс пишет о вождях рабочего класса, о его лидерах, он пишет о задаче лидера как можно шире просвещать себя по всем теоретическим вопросам, и это более чем очевидная задача. Но, повторимся, речь идет о лидерах класса, а не о поповских «научных представителях».
И, напротив, Энгельс указывает, что пренебрежение теорией привело английских, французских, итальянских рабочих к печальному положению. Ровно к такому же положению ведет поповская теория «научных представителей», ведь она в своем фундаменте подразумевает не-занятие теорией всех, кроме избранных «представителей».
Наконец, Энгельс указывает на самую простую форму теоретической борьбы, доступную абсолютно каждому пролетарию: на изучение науки социализма. А Ленин ставил задачу пролетариату еще шире. Помните? «Коммунистом стать можно лишь тогда, когда обогатишь свою память знанием всех тех богатств, которые выработало человечество».
Далее в «Что делать», Ленин раскрывает и другие формы теоретической борьбы.
Первая и важнейшая — борьба с другими направлениями «революционной» (на деле — реакционной) мысли. Во времена Ленина, к примеру, борьба велась с народниками и легальными марксистами. Но свято место пусто не бывает, и на наш век хватит легальных марксистов, «китайской специфики», КПРФ и господ Поповых.
Еще и еще раз повторим: теоретическая борьба рабочего класса только тогда является борьбой, когда ведется всеми членами класса, в меру личных сил и возможностей каждого. Беседа в курилке, спор с собратом-рабочим — это не менее серьезная теоретическая борьба, чем «научные писания в научном плане научных представителей». Как только теория отдается на откуп «научным представителям», авангард рабочего класса превращается в симбиоз тред-юнионов (профсоюзов) с придворными буржуазными «социалистами».
Вторая форма теоретической борьбы, на которую указывает Ленин, — это критическая переработка опыта других рабочих партий, переработка международного опыта, проверка его в условиях местных реалий. И для этого «недостаточно простого знакомства с этим опытом или простого переписывания последних резолюций. Для этого необходимо уменье критически относиться к этому опыту и самостоятельно проверять его».7
В заключении Ленин указывает, что у каждой передовой партии неизбежно будут возникать свои специфические задачи, обусловленные местными, национальными условиями, которые не возникали и не могли возникнуть у других представителей международного рабочего движения. И эти задачи тоже необходимо решать, опираясь на передовую теорию. И это тоже — теоретическая борьба.
А «теоретическая борьба» господина Попова — это борьба самого Попова за роль вождя якобы коммунистической, якобы рабочей партии, борьба за трон под маской «научного представителя класса». Это борьба за то, чтобы ни в коем случае не допустить рабочего к освоению теории, недопустить его к теоретической борьбе, удержать его под своим «научным» руководством, в лучшем случае предоставив рабочему роль пропагандиста и агитатора … идей господина профессора.
Даешь агитпроп, или Как Попов перевирает Ленина
«Можно поставить теперь более широко вопрос — об идеологической борьбе, в которую входит борьба теоретическая. Идеологическая борьба охватывает не только разработку теоретических проблем силами учёных, но и пропаганду теоретически разработанных позиций».
Попов вводит новую категорию: «идеологическая борьба». Надо сказать, что «идеологическая борьба» — термин вполне устоявшийся и привычный. Под ним даже можно понимать борьбу теоретическую, использовать эти два термина, как синонимы (в известном смысле и с известными ограничениями, конечно). Но господин Попов не был бы господином Поповым, если бы и тут не придумал очередной винегрет.
По Попову, теоретическая борьба входит, как часть, в борьбу идеологическую. Другая «часть» идеологической борьбы — это пропаганда, понимаемая, как широкое распространение знаний:
«Что такое пропаганда? Пропаганда по понятию представляет собой привнесение глубоких знаний всё более широкому кругу граждан, трудящихся. Пропаганда есть широкое распространение знаний».
Господин профессор продолжает уверенно рисовать картину борьбы, в которой мухи отдельно, котлеты отдельно — отдельно «ученые», занимающиеся «теорией», отдельно все прочие, на чью долю выпадает распространение поповских теоретических идей как можно шире. Ну а где пропаганда, там и агитация:
«Кроме пропаганды, имеется такая важная часть классовой борьбы, как агитация. А что такое агитация? Агитация — это не просто распространение знаний, дескать, вот вам об этом и вот об этом знание дал, но ни к чему не призвал, а задача агитации в отличие от пропаганды — это призыв к немедленному действию».
Итак, получается стройная поповская картина:
- Теоретики (по буржуазному образцу – см. предыдущую заметку) создают идеи в форме научных статей.
- Все остальные усиленно занимаются пропагандой, то есть максимально широко распространяют эти буржуазные идеи.
- И тут же занимаются агитацией: призывают к немедленным, вот-прям-щас действиям.
Постойте, господин профессор, где-то уже встречалась похожая концепция… Да вот же, всё в той же ленинской «Что делать»!
Владимир Ильич цитирует размышления видного «экономиста»8 Мартынова:
«Под пропагандой мы понимали бы революционное освещение всего настоящего строя или частичных его проявлений, безразлично, — делается ли это в форме доступной для единиц или для широкой массы. Под агитацией, в строгом смысле слова (sic!), мы понимали бы призыв массы к известным конкретным действиям, способствование непосредственному революционному вмешательству пролетариата в общественную жизнь». 9
Хочется задать господину профессору вопрос: вы часом не у Мартынова списывали? А то уж больно похоже: тут тебе и пропаганда широким массам, и агитация как призыв к конкретным действиям. Разве что гражданин Мартынов не додумался до издевательств над теоретической борьбой, ну так ему простительно, ведь «экономисты» вообще не особо-то и поднимали вопросы теоретической борьбы.
В дальнейшем нам придется очень часто встречаться и с экономизмом, и с тем, как Ленин его критиковал; ведь, яростно отрицая экономизм на словах, господин Попов на деле проводит в жизнь как раз эти идеи.
А как же понимал задачи пропаганды и агитации сам Ленин?
«пропагандист, если он берет, например, тот же вопрос о безработице, должен разъяснить капиталистическую природу кризисов, показать причину их неизбежности в современном обществе, обрисовать необходимость его преобразования в социалистическое общество и т. д. Одним словом, он должен дать „много идей“, настолько много, что сразу все эти идеи, во всей их совокупности, будут усваиваться лишь немногими (сравнительно) лицами. Агитатор же, говоря о том же вопросе, возьмет самый известный всем его слушателям и самый выдающийся пример, — скажем, смерть от голодания безработной семьи, усиление нищенства и т. п. — и направит все свои усилия на то, чтобы, пользуясь этим, всем и каждому знакомым фактом, дать „массе“ одну идею: идею о бессмысленности противоречия между ростом богатства и ростом нищеты, постарается возбудить в массе недовольство и возмущение этой вопиющей несправедливостью, предоставляя полное объяснение этого противоречия пропагандисту. Пропагандист действует поэтому главным образом печатным, агитатор — живым словом. От пропагандиста требуются не те качества, что от агитатора».10
Пропаганда — это раскрытие сути дела во всей теоретической глубине и сложности, пропагандист дает «сразу много идей». Понятно, что для понимания глубокого анализа требуется некоторая (а может быть и очень значительная) подготовка. Поэтому пропаганда редко может быть сразу, «с полуслова» понята широкими массами, а только «лишь немногими (сравнительно) лицами». В силу сложности разбираемых вопросов, пропагандист, как правило, пользуется печатным словом. В качестве примера Ленин приводит разъяснение природы экономических кризисов.
Для иллюстрации: одно из лучших советских исследований теории и истории кризисов (Л.А. Мендельсона) занимает три увесистых тома. При этом предполагается знакомство как минимум со всеми семью томами «Капитала» (а они, в свою очередь, предполагают хотя бы базовое знакомство с диалектической логикой).
Конечно же, пропаганда является одной из форм теоретической борьбы. Пресловутый «левосрач», хотя иногда и заслуживает такого названия (из-за полного отсутствия какой-либо «питательной ценности»), является именно теоретической борьбой. Как бы презрительно некоторые квазимарксисты ни относились к нему.
Агитация же — это доступный абсолютно всем разговор о вещах, лежащих на поверхности, близких любому, задевающих повседневный быт каждого. Цель агитатора двоякая: привлечь внимание к тому или иному общественному явлению, во-первых; указать вкратце на причины явления и отослать аудиторию к объяснению сущности явления (пропаганде), во-вторых. Агитатор, как правило, обращается к аудитории живым словом.
Конечно же, агитация является одной из форм теоретической борьбы.
Что же касается выделения «призыва к конкретным действиям» в отдельную форму борьбы, то Ленин прямо называет это бредом. Теоретик, пропагандист, агитатор — все они так или иначе делают некий «призыв».
«Выделять же третью область или третью функцию практической деятельности, относя к этой функции „призыв массы к известным конкретным действиям“, есть величайшая несуразица, ибо „призыв“; как единичный акт, либо естественно и неизбежно дополняет собой и теоретический трактат, и пропагандистскую брошюру, и агитационную речь, либо составляет чисто исполнительную функцию».11
Остается выяснить: зачем это понадобилось Попову? Да в общем-то, затем же, зачем в свое время понадобилось «экономистам». Причин две.
Первая — это стремление полностью отстранить, отвлечь пролетариат от знакомства с теорией, напрочь лишить пролетария самостоятельного мышления. «Экономисты» просто не ставили задач теоретической борьбы, да еще и «наезжали» на «Искру» с претензиями: мол, занимаетесь чепухой вместо немедленных действий! Господин профессор действует гораздо умнее: не отрицая задач теоретической борьбы, он делает теорию привилегией немногих избранных, ограждая массы от попыток самостоятельного мышления заборами «научности». А чтобы подсластить пилюлю, Попов изобретает идеологическую борьбу, в которую-де входят и теория, и пропаганда, и агитация. Мы, дескать, вместе «идеологически боремся», каждый на своем месте. Методы у «экономистов» и поповцев разные, цель — одна. Ни в коем случае не допустить самостоятельной мысли, а то, не дай бог, еще на смех поднимут!
Вторая причина куда более серьезная: задачей «экономистов» было подменить политическую борьбу с царским правительством некими «немедленными» действиями. А немедленными действиями в Российской Империи того времени могли быть только кастрированные, допускаемые царским правительством, безобидные для царского правительства, робкие, травоядные попытки городского самоуправления или подача петиций господам фабрикантам с нижайшими просьбами (если городовой разрешит)12. По сути, «экономисты» стремились канализировать недовольство масс в безопасное для царя русло.
Предоставляем читателю самостоятельно решить, преследует ли господин Попов те же цели, что и его предшественник Мартынов? Впрочем, о «политической борьбе» господина Попова мы еще не раз поговорим в следующих заметках.
К чему приводят такие выверты господина Попова на практике? Дадим слово самому профессору:
«…слесарь Иванов… получает мандат с решающим голосом. А вот все интеллигенты имеют право совещательного голоса, в том числе такие профессора, как я… Мы выступаем, разъясняем, доказываем, объясняем, а голосовать должны те, кто будет действовать…. Они сидят в первых рядах, у них красные мандаты, а мы сидим сзади и, так сказать, в меру своих возможностей помогаем товарищам рабочим скоординировать свои действия и обмениваться опытом».
Интересно, что слесарь Иванов сможет понять в идеях профессоров, если все его время занято распространением профессорских писаний и «призывами к действиям». Правильно: ничего, что и требуется поповцам. Пусть наивные слесари думают, что они что-то там «выбирают», а мы тем временем продолжим зарабатывать себе плюшки, гипнотизируя жертв мантрами из Гегеля.
А чтобы господина профессора было труднее уличить в перевирании марксизма, он всячески рекламирует овладение знаниями в … та-дам! … его собственном «Красном Университете». Натурально, это всё равно что предлагать изучать атеизм в стенах Святой Инквизиции. Кстати, даже во внешней мишуре профессор придерживается знакомых мотивов: экзамены, выпуски, красные дипломы об окончании курсов… А как иначе, высокая наука, понимать надо! А не понимаете, так не отчаивайтесь: за вас уже всё поняли и придумали отцы ваши духовные — господин профессор Попов со-товарищи.
Гегеля на вас нет, или Рассказ о тяжелой участи буржуазии
«Теоретическая борьба» профессора Попова на корню пресекает попытки самостоятельного мышления. Вместо оного предлагается пережеванная, легкоусвояемая кашка, приготовленная по поповскому рецепту. Попробуем ее на вкус.
В чем же заключается «идеологическая борьба» господина Попова? И, собственно, что это за зверь такой — идеология?
«Идеология — это совокупность идей, которые присутствуют в общественном сознании, в сознании общества».
В сознании общества присутствуют идеи о существовании чертей, домовых и марсианских рептилоидов. Еще в сознании общества можно найти идею о всемирном заговоре сионских мудрецов и существовании тайного мирового правительства. Отдельные личности носятся с идеями, что Ленин продался германской разведке. А еще в обществе есть убежденные плоскоземельщики.
Вы бы хоть в энциклопедию, что ли, заглянули, господин профессор! Идеология — это целостное выражение положения класса в системе общественного производства, выражение того, как класс понимает и трактует действительность, выражение интересов класса, его задач и идеалов.
«…„идея“ — это не просто мысль, а это мысль, которая отвечает на вопрос „что делать?“. То есть это мысль, которая говорит о том, что нужно делать, чтобы достичь поставленной цели, за которую надо бороться».
Настало время ослепительных историй. А ведь вроде Гегеля призывает изучать, марксистом себя называет. Философы всех времен и народов, от Платона до Ильенкова, в гробу, наверное, переворачиваются, когда такое слышат. Вся история философии связана с вопросом, что такое идеи и откуда они берутся. Собственно, когда Энгельс пишет про основной вопрос философии, он как раз в простой, доступной даже для школьника форме излагает эту проблему. Господин «профессор-марксист» Попов, вы давненько в азбучные работы классиков заглядывали?
Идея — это высшая форма понятия, это понимание сути предмета, это отражение предметной истины. И уж никак не стоит смешивать «идею» и «лозунг».
«То есть идеологическая борьба — это классовая борьба в сфере идеологии, в той сфере, где ставятся задачи, и где объясняется, что надо делать для осуществления этих задач. Прежде чем класс поднимется на борьбу, он должен осознать, „что нужно делать“, „как нужно делать“, „как действовать“, и что для этого предпринять. Он должен иметь, собственно говоря, в своём сознании путь своей борьбы».
Господин профессор упорно гнет свою линию. Борьбу идей он подменяет борьбой лозунгов — их и поменять легко, и усвоить бедному слесарю Иванову нетрудно. Опять же, Иванов будет полностью уверен в том, что он ведет суровую и напряженную теоретическую борьбу и даже сам выдвигает и выбирает идеи-лозунги.
Борьба в сфере идеологии — это классовая, теоретическая борьба между различными способами понимания действительности, понимания устройства общества прежде всего. Действительно, классу необходимо иметь представление о путях своей борьбы. Только чтобы выработать понимание пути, нужно для начала выработать понимание окружающей действительности. Чтобы ответить на вопрос: «что нужно делать», нужно прежде всего ответить на вопрос: что имеем сейчас, почему мы это имеем, как устроено и развивается общество, каково наше положение в обществе. Только потом можно хоть как-то приблизиться к пониманию того, как общество можно изменить и что для этого нужно сделать.
Без ответа на эти вопросы «сознание пути борьбы» — не сознание, а бессознательное, бездумное, механическое исполнение программы, заложенной «видными теоретиками» и ведущее к выгоде кого угодно, но только не пролетариата.
И обратите внимание, идеология господствующего класса всячески направлена именно на отключение мышления у пролетариата! Ведь если нет критического мышления, то не возникают разные неудобные вопросы об уровне зарплаты, переработках и т.п. И вообще, работнику думать вредно! За него подумают его хозяева и религиозные пастыри. А в худшем случае, если уж чернь поражена сомнением, — за нее подумают ручные «марксисты»-поповцы.
Впрочем, господин Попов считает, что дела у реакционного класса очень плохи. Проигрывают тот идеологическую борьбу, ой, проигрывает. А все потому, что Гегеля не читают и диалектику не используют!
«В борьбе теоретической хуже всего обстоят дела у реакционного класса, несмотря на колоссальные ресурсы, которые есть у господствующего класса. Несмотря на то, что он полностью господствует, именно потому, что он класс реакционный, его время уже прошло, он олицетворяет реакционную сторону противоречия самого существующего строя…»
«Вот в такой ситуации это тяжёлое дело для правящего класса доказывать правильность своих позиций. Поэтому мы наблюдаем в философии возврат к каким-то убогим философским течениям. Больше всего буржуазия боится диалектики. Среди лидеров буржуазии вы почти не найдёте людей, которые хоть немного вкусили гегелевской диалектики…»
Именно потому, что у господствующего класса есть колоссальные материальные ресурсы, дела с идеологической борьбой у буржуазии обстоят лучше всего. И дело тут вовсе не в Гегеле или диалектике. Именно материальные ресурсы позволяют вдалбливать в головы масс идеологию, которая отвечает интересам хозяина ресурсов. Из каждого утюга пролетарию будут объяснять, что это он сам виноват в своих кредитах, ипотеках, низкой зарплате. Именно потому, что все средства массовой информации принадлежат господствующему классу, — в головах класса негосподствующего будут жить истории про бомбы Ленина, про людоеда Сталина, про террориста Че. Именно потому, что материальные ресурсы находятся в распоряжении господствующего класса, — будут церкви в шаговой доступности, где пролетарию популярно объяснят, что «бог терпел и нам велел» и про будущую жизнь в раю. Это, во-первых.
А во-вторых, и это тоже немаловажно, дела с идеологической борьбой у господствующего класса обстоят прекрасно, благодаря трудам господина профессора Попова.
* * *
Говоря о теоретической борьбе, господин Попов последовательно проводит линию «экономистов». Во-первых, путем демагогических рассуждений о «научных представителях», «научных смыслах» и т.п. Попов узурпирует для себя и своих приближенных право и обязанность каждого сознательного человека на теоретическую борьбу. Во-вторых, для всех остальных, отводится роль распространителей поповщины, причем это подается под соусом участия в «теоретической борьбе». В-третьих, борьбу за идеи Попов подменяет борьбой за лозунги, выдавая лозунги за теоретическую программу.
Делается это с двоякой целью. Во-первых, для господина Попова жизненно важно не допустить малейших проблесков самостоятельного мышления у окормляемой им паствы, которое чревато шатаниями поповского трона. А во-вторых и в главных, именно в этом проявляется «экономизм» нашего буржуазного профессора: подменяя действительную теоретическую борьбу ложными, второстепенными лозунгами, Попов отвлекает своих жертв от действительных задач. Таким образом, канализируя, направляя недовольство в угодное, безопасное для правящих классов русло, Попов выполняет свою задачу буржуазного апологета.
Комментарии
Отправить комментарий